В этом парке всегда туман, и всегда один и тот же — не белая стена, а мутная взвесь, в которой фонари стоят по колено. От входа расходятся четыре аллеи, и он выбирает ту, что справа, потому что ходил по ней вчера.

В глубине, у скамейки, светится силуэт — слабо, ровно и чужим светом. Он идёт к нему, но тридцать шагов между ними не сокращаются: он делает шаг, и силуэт остаётся на тех же тридцати, только чуть правее.

Холод приходит слоями: сначала мёрзнут пальцы, затем плечи сводит к шее, а под конец делается короче шаг. В кармане у него ключи, и на кольце ключей стальной бочонок.

Он раскручивает его на пальце, и туман отходит. Воздух делается тёплым и жёлтым, звуки мягче, а силуэт оказывается совсем рядом и греет сильнее, чем издали. Он подходит вплотную, силуэт отступает ровно на столько же; он подходит ещё — тот отступает ещё, и свет понемногу тускнеет. Он этого не замечает, потому что смотрит на свет, а не на расстояние.

Тепло кончается не постепенно, а сразу, будто выдёргивают вилку.

Туман падает вдвое плотнее прежнего, скамейка пуста, и аллея, по которой он шёл вперёд, приводит его к ней же с другой стороны. Он сворачивает на вторую и раскручивает бочонок снова, но тепла хватает уже меньше, чем в первый раз, и всё заканчивается той же скамейкой. Третья аллея даёт ещё меньше.

Где-то в тумане звучит голос — тёплый, мягкий и вежливый, — и сказанное должно бы греть, но означает обратное: ничего не будет, и никто в этом не виноват. Он останавливается посреди аллеи, потому что отвечать на такое нечем.

На восьмом круге, когда всё гаснет, рука с ключами сама идёт к карману и замирает на полпути, хотя он её туда не отправлял; повисев в воздухе, она возвращается. Ещё через несколько кругов она успевает коснуться ткани и снова возвращается.

Аллея упирается в глухую стену кустов, мокрых и чёрных, и дальше хода нет ни вправо, ни влево.

Он стоит перед ней, смотрит на бочонок, блестящий от влаги и тёплый от пальцев, и убирает ключи в карман.

Туман не отступает, но и не густеет.

Вместо этого возвращаются звуки, которых он давно не слышал: дождь по листьям, гравий под подошвой, что-то далёкое за оградой. Холодно ровно настолько, насколько холодно на самом деле, без надбавки, и он поворачивается и идёт обратно, туда, где из мути уже проступают ворота.

Дом, в котором он теперь работает, ему не принадлежит: высокие окна с решётками, провода по всему полу и лампы на стойках, взятые на время у кого-то другого.

Он двигает лампу, потому что тень на чужом лице ложится не туда, ставит вторую, добавляет отражатель, отходит на три шага и смотрит — тень уходит, и лицо становится видно ровно так, как надо. Своего лица в этом доме не видит никто: он всё время за стойками, за рамой, спиной к свету.

Иногда он поднимает раму к глазам, и внутри неё мир оказывается резким, цветным и осмысленным, а стоит опустить — снаружи всё снова плоское и серое.

Вечерами рядом горит ещё один, который не отходит, когда к нему подходят, и не тускнеет, когда на него смотрят; впервые за долгое время кто-то просто остаётся на месте.

За работу ему дают немного света, и он отдаёт его целиком за право пользоваться чужими лампами, а ключей от этого дома у него нет и не будет.

Осенью к нему сам идёт огонёк — прямо, не сворачивая и не притворяясь, будто оказался тут случайно. Он не отказывает, и какое-то время огонёк держится рядом: дом, улица, чей-то вечерний двор. Он делает всё, что положено, делает вовремя и не ошибается ни разу.

И ничего не растёт: свет не прибавляется ни на волос, ни с одной стороны, ни с другой.

Он ждёт ещё немного, проверяя, не начнётся ли задним числом, но не начинается. Ему слишком хорошо знакомо, как это выглядит с той стороны, когда стоят рядом, греются чужим и не отдают ничего, — с ним так делали целую осень, в тумане.

Поэтому он останавливается и уходит, и внутри ничего не мутнеет, и шаг остаётся ровным. Он гасит лампы одну за другой и выходит на улицу.

У входа стоит пластиковый лоток, и он кладёт туда кольцо с ключами, так что бочонок уезжает вместе с ними.

За стеной света нет вообще, есть только длинный ряд переключателей, которые он каждый день щёлкает в одном и том же порядке: дощёлкал до конца — день закрылся, а назавтра всё сначала.

Через какое-то время он замечает ровный низкий гул, стоявший здесь всегда и просто не выделявшийся раньше; теперь тот не прекращается ни на минуту, и от него слегка подрагивает воздух.

Далеко за стеной, на горизонте, горит огонь — единственное место, где хоть что-то движется. Туда можно отправить свой свет, и все отправляют, а у некоторых он возвращается умноженным; он отправляет всё, что скопил за годы.

Огонь на горизонте гаснет за одну ночь.

Не тускнеет и не уходит вниз, а просто гаснет, и вместе с ним исчезает всё, что в нём было. Наступает такая тишина, что пропадает даже гул.

Он сидит и смотрит на стол, покрытый пылью, а затем ставит палец и ведёт точку, рядом вторую, соединяет их линией и добавляет третью.

Гул возвращается громче прежнего. Он подходит к стене переключателей, но не щёлкает ими — вдавливает один и держит, пока дрожь не уходит из воздуха в стены, так что дребезжат лампа, стакан на подоконнике и дверь в петлях.

Дверь распахивается, и снаружи оказывается белый свет. Ему возвращают кольцо, он берёт бочонок и раскручивает его на пальце — так, как делал сотни раз.

Ни тепла, ни тумана, только звон металла о металл.

Он берёт конец кабеля и тянет: кабель тяжёлый, идёт с сопротивлением и приходится упираться, зато у окна линия наконец уходит наружу, в тёмный город.

Первое место — зал, где стулья подняты на столы, пахнет свежей краской и никого нет; он заводит линию внутрь, и зал загорается тёплым жёлтым, пустой, чистый и готовый к кому-то.

Во дворе стоит щиток, возле него кто-то молча показывает рукой, куда подключаться, и уходит, а линия садится с первого раза. Тогда же в углу двора, за коробами, начинает щёлкать счётчик — тихо и редко, так что заметить его невозможно, если не искать.

Дальше зал с зеркалами во всю стену, за ним комната с верстаком и стружкой на полу; он тянет всё увереннее, кабель идёт легче, свет вспыхивает быстрее, и вот уже три окна в городе горят. Ночью он сидит у себя, в тёплом свете, который сделал сам, — такого с ним ещё не было.

Счётчик во дворе щёлкает всё чаще, а затем свет в окнах дрожит и начинает течь назад.

Видно, как он бежит обратно по кабелю к тому самому щитку, куда указали рукой, и утекает всё, включая лампу в его комнате. Гаснет первое окно, за ним второе и третье, и когда он выходит на улицу, за стеклом снова стулья на столах и темнота, как в самом начале.

Той же ночью он достаёт кольцо и раскручивает бочонок, но ничего не происходит.

Утром он идёт к щитку, где теперь пусто и больше никого не будет, берёт линию в руку и стучит по ней: звук уходит вдоль кабеля и возвращается, и по нему слышно, куда линия ведёт на самом деле. Он отсоединяет её.

Дальше он проходит тем же маршрутом второй раз — простучать, отрезать чужое, вести своё, — и зал загорается снова, только теперь на стенах рисунки, сделанные маленькой рукой, которых раньше не было: место жило всё это время, пока он разбирался со своим.

Однажды в дверь входит ещё один, и в комнате появляется второй стул. Попадаются узлы с двумя концами сразу: он берёт свой, тот берёт свой, оба давят и держат, и линия садится только тогда, когда держат оба, а если отпустить раньше — срывается, и тянуть приходится заново. Со второго или третьего раза они попадают в такт, и свет расходится по всему кварталу.

Той же зимой в комнате появляется второй источник света.

Мягкий, он падает с двух сторон сразу; они сидят рядом, и тепло идёт от обоих одинаково — не от предмета в кармане, не из чужой рамы и не из того, что он сам себе достроил, а просто есть и не кончается через пять секунд.

Проходит время, и он делает полшага вперёд, а свет отступает ровно на столько же; он шагает снова, хотя не собирался, — ноги делают это сами, так же как когда-то в тумане рука сама шла к карману. Четыре зимы назад на другой стороне стоял он, и всё это уже происходило, только наоборот.

Он бьёт ладонью по столу, не по свету, а просто по столу, потому что не туда легла линия, и свет вздрагивает. Проходит ещё немного времени, и однажды он открывает дверь, а в комнате снова один источник.

В тот же вечер он остаётся за столом, пока не светлеет окно, и темп не падает ни на день; холоднее в комнате стало, но он этого не замечает.

Со временем у него появляется то, чего не было никогда: второй экран, ровный свет на весь объём, вещи, которые не нужно возвращать. Комната перестаёт быть комнатой, и на кольцо ложатся ключи от неё — первые ключи в его жизни, которые ничьи, кроме его.

За окном сменяются ночь, утро и снова ночь, а поза не меняется ни разу.

Однажды экран гаснет, и в чёрном стекле становится видно отражение.

Спина села, плечи ушли вперёд, дыхание короткое и держится где-то в самом верху груди.

Летняя ночь, он идёт по улице, рядом идут двое, все смеются, и всё кажется настоящим. Свет тёплый и жёлтый, но падает он от него и до них не доходит: они идут в холодном, и увидеть это изнутри невозможно.

Днём — огромный мост через ущелье прямо посреди города, и на дальнем краю стоят те же двое. В кармане пульсирует, и пульс не совпадает с шагами, сбивая походку.

Он отвечает, и становится хуже; отвечает ещё раз, и становится ещё хуже.

Затем из кармана звучит голос — тёплый, мягкий, называющий его коротким именем, — а смысл у сказанного простой: он был удобен ровно столько, сколько был нужен. Однажды ему уже говорили примерно то же самое, другими словами и в тумане.

Двое на краю делаются плоскими, будто вырезанными из бумаги, и он держит палец, пока пульс не сжимается в прямую линию и всё не гаснет.

Вместе с этим обесцвечивается и та летняя ночь: смех в ней остаётся, а тепло уходит.

Оказывается, оно всё время было только с одной стороны. Наступает тишина, в которой слышно одни шаги, и лишь спустя какое-то время из ущелья приходит ветер. Мост длинный, и он идёт по нему долго — достаточно, чтобы решение перестало быть облегчением и стало просто фактом, — а тени за спиной не двигаются.

Подъём идёт серпантином между узких тёмных деревьев, крыши остаются далеко внизу, воздух делается чище, звук тише, а шаг длиннее, чем был когда-либо раньше. Город постепенно уходит под облака.

Он входит в облако, и какое-то время вокруг нет ничего — ни земли, ни неба, ни тропы, только белое, — и он идёт вслепую, пока не выходит наверху.

Чуть ниже, у самой кромки, стоит силуэт: в руке у него что-то, и он раскручивает это на пальце снова и снова, а вокруг ничего не меняется. Он смотрит и идёт дальше вверх.

Тропа упирается в стену облаков, которая стоит поперёк и не пускает.

Он оборачивается, спускается обратно и подходит. Говорить нечего и объяснять нечем — любые слова были бы про него, а не про того, — поэтому он просто встаёт рядом и стоит.

Силуэт раскручивает предмет ещё раз, потом ещё, а после останавливается и убирает его в карман тем самым движением, которому когда-то в тумане сама научилась чужая рука.

Стена расходится, и они идут наверх: тот идёт следом, своим шагом, не отставая и не догоняя, и теней на камне две.

У обрыва лежит плоский камень; он снимает кольцо, отцепляет бочонок и оставляет его там, так что звон уходит вниз, в облака, а на кольце остаются другие ключи, тяжелее.

Дальше край. Внизу до самого горизонта белая подушка, а под ней город, мост, стена с переключателями, дом с чужими лампами и парк с четырьмя аллеями — всё на месте, просто ниже.

Он поднимает руку тем же движением, каким когда-то раскручивал бочонок, и делает вдох — полный, до низа лёгких, — а затем выдыхает.

Тепло не кончается.